![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
istind23 апреля 1938 г. начальник Управления НКВД по Куйбышевской области капитан госбезопасности Бочаров утвердил постановление об избрании меры пресечения в отношении В.Г Мороза [1, с. 283], которое, при согласии старшего лейтенанта госбезопасности Деткина, который был начальником Четвертого Отдела УГБ УНКВД, вынес лейтенант госбезопасности Тимофеев, бывший помощником начальника 2-го отделения четвертого отдела Управления, ГБ НКВД по Куйбышевской области. В документе, в частности, указывалось: «Я, пом. нач. 2-го отделения четвертого отдела Управления государствен. безопасности НКВД по Куйбышевской области, лейтенант государственной безопасности Тимофеев, рассмотрев следственный материал по делу № __ в отношении гражданина Мороз Владимира, 1921 года рождения, воспитанника Анненковского Детдома Кузнецкого района, Куйбышевской области, подозреваемого в контрреволюционной деятельности, т. е. совершении преступления, предусмотренного ст. 58–10 ч. 1 УК РСФСР и принимая во внимание, что нахождение его на свободе может отрицательно повлиять на ход следствия, руководствуясь ст. ст. 145, 146 и 158 УПК РСФСР, ПОСТАНОВИЛ: В отношении гр. Мороз Владимира меру пресечения способов уклонения от следствия и суда избрать содержание под стражей в Кузнецкой тюрьме» [1, с. 283]. В постановлении имелись подпись самого Мороза о том, что он ознакомился с данным постановлением, а также резолюция о санкционировании ареста, которую написал заместитель областного прокурора по специальным делам.
На основании данного постановления не достигший совершеннолетия В.Г. Мороз был доставлен в следственную тюрьму г. Кузнецка. В цитируемом документе к возрасту подростка добавили один год, чтобы без лишних проблем решить вопрос с санкционированием ареста (точная дата рождения юноши – 01.11.1922). Между тем следует заметить, что уголовно-процессуальный закон к тому времени достаточно жестко предписывал уточнять возраст и другие данные несовершеннолетних, привлекаемых к уголовной ответственности. Это видно, в частности, из совместного приказа Народного комиссариата юстиции СССР и Прокуратуры СССР № 1368/75 01.10.1938 [2]. Намеренно исказив возраст В.Г. Мороза, следствие нарушило не только указанный приказ, но и другие нормы права, в частности, предполагающие ответственность за служебный подлог – однако на эту «мелочь» в потоке подобных дел на волне «большого террора» тогда никто не обращал внимания.
А вот на возраст прокуратура в период стадии утверждения обвинительного заключения все же обратит внимание. Спустя месяц (25.05.1938) Морозу-младшему предъявили обвинение. Это сделал теперь уже помощник оперуполномоченного райотделения Управления ГБ НКВД СССР по Куйбышевской области Огородников, который, «рассмотрев следственный материал по делу и приняв во внимание, что Мороз Владимир Григорьевич, 1922 года рождения, б/п, грамотный, по национальности еврей, уроженец г. Москвы, до ареста воспитанник детдома, достаточно изобличается в том, что будучи враждебно настроен к советскому строю проводил контрреволюционную деятельность, т.е. о совершении преступления, предусмотренного ст. 58-10 ч. 1 УК РСФСР, и руководствуясь ст. 128 и 129 УПК РСФСР, постановил гр-н Мороза Владимира Григорьевича привлечь в качестве обвиняемого по ст. 58-10 ч. 1 УК РСФСР» [1, с. 284]. Настоящее постановление объявили юноше 25.05.1938, в чем он и расписался. Здесь необходимо пояснить, откуда, собственно, «растут ноги» в столь серьезном обвинении В.Г. Мороза (часть 1 ст. 58-10 УК РСФСР 1926 г. в редакции, действующей на тот момент времени [3] предусматривала ответственность в виде лишения свободы на срок не ниже шести месяцев за «пропаганду и агитацию, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений (ст. 58-2 – 58-9 настоящего кодекса), а равно распространение или изготовление или хранение литературы то же содержания»).
После ареста отца, а затем и матери В.Г. Мороза направили в Аннековский детский дом. В конце апреля 1938 г. у некоторых воспитанников, в том числе у Владимира Григорьевича, пропали брюки. Они были обнаружены в печи, и при осмотре этих вещей в канцелярии, куда они были доставлены, в карманах брюк обвиняемого были обнаружены письма, которые пионервожатая передала директору детдома. Ознакомление с этими письмами, переданными в органы НКВД, дало повод для возбуждения уголовного дела в отношении подростка, поскольку он якобы, был враждебен к советскому строю и на систематической основе проводил в детском доме контрреволюционную деятельность. Как нередко бывало, когда человек оказывался на подозрении органов НКВД, и тем более когда ему было предъявлено обвинение в контрреволюционном преступлении, то уже до суда он считался преступником. Неудивительна в этой связи и исключительно негативная характеристика, которую дал директор детского дома И. Свиридов по запросу этих самых «органов», подписанную 10.06.1938: «Мороз Владимир Григорьевич 17 лет прибыл в Анненковский детдом по особой путевке НКВД СССР в октябре м-це 1937 года. За время пребывания в детдоме проявил себя обособлено от всего коллектива воспитанников. В общественно-полезной работе участия не принимал, нагрузки детского самоуправления не выполнял сознательно. Правила внутреннего распорядка не выполнял: курил в спальне, отлучался без разрешения из пределов детдома, ко сну вовремя не являлся. К воспитателям и старшим относился пренебрежительно, на замечания воспитателей отвечал злой улыбкой и не выполнял распоряжения воспитателей. Трудовые процессы не выполнял и категорически отказался посещать мастерские» [1, с. 285]. Собственно, такой подход к личности В.Г. Мороза был предопределен ходом следствия с самого его начала.
Так, 24.04.1938 подросток был как обвиняемый допрошен помощником оперуполномоченного Кузнецкого райотделения НКВД Огородниковым. Представляют интерес показания Владимира Григорьевича, которые от тогда дал. В начале речь шла о сведениях общего характера (ФИО, круг знакомых, род занятий и др.). Далее пошли вопросу по существу обвинения: «Вопрос. Следствию известно, что за время пребывания в Анненском детдоме вы проводили контрреволюционную деятельность, расскажите об этом подробно? Ответ. Контр[революционную] деятельность я не проводил. Вопрос. Вы говорите неправду. Следствие требует исчерпывающих показаний! Ответ. Еще раз повторяю, что контрреволюционную деятельность я не проводил. Вопрос. Предъявляются вам обнаруженные у вас письма контрреволюционного содержания, что можете показать по этому поводу? Ответ. Да! Эти письма контрреволюционного содержания и принадлежат мне, и автором которых являюсь я. В этих письмах я проявлял явную враждебность к советскому строю, восхваляя троцкистко-бухаринских бандитов, одновременно сочувствовал в отношении осужденных и расстрелянных врагов народа и всячески компрометировал руководителей ВКП(б) и советского правительства, персонально Сталина. Вопрос. Что вас побудило писать эти контрреволюционные письма? Ответ. Побудило меня писать эти письма и встать на контрреволюционный путь это враждебность и ненависть, которую я питаю к советской власти. Вопрос. С какого времени вы встали на контрреволюционный путь, и кто вас на это натолкнул? Ответ. На контрреволюционный путь я встал, а потом стал проявлять свою ненависть к советской власти и руководителям ВКП(б) и советского правительства в результате ареста моего отца и матери, и еще больше озлобился на советскую власть после ареста моего брата Самуила Григорьевича Мороза» [1, с. 285-286]. Здесь налицо явно натянутые обвинения в агитации против власти. Обращает на себя внимание то обстоятельство, с какой неожиданной видимой легкостью, если судить по протоколу, после решительного отказа в преступной деятельности обвиняемый вдруг признал ее и дал подробные показания; каким образом это достигалось, можно только догадываться. Если уж в те годы «органы» ломали взрослых «контрреволюционеров», то что говорить тогда о детях?
На наш взгляд, признание В.Г. Мороза из этого же ряда. В завершающей части допроса ведущий следствие Огородников решил, видимо, что полученных показаний недостаточно и надо усилить обвинение, пытаясь «пришить» Морозу создание ни много ни мало контрреволюционной организации, что также являлось шаблонным действием дознавателей и следователей в то время: «Вопрос. Следствие располагает достоверными данными о том, что существует контрреволюционная группа молодежи, в которой состояли вы и организованно проводили контрреволюционную деятельность. Что можете сказать по этому вопросу? Ответ. О контрреволюционной группе молодежи мне ничего не известно и показать что-либо о ней не могу. Вопрос. Вы говорите ложно, следствие требует правдивых показаний по поводу существующей контрреволюционной организации молодежи! Ответ. Других показаний дать я не могу» [1, с. 286]. Огородников отстал, и причина была, вероятно, в том, что если «контрреволюционную деятельность» в виде пропаганды и агитации можно было в какой-то степени подтвердить как письмами, так и дневником обвиняемого, то для доказательств создания контрреволюционной организации требовались более веские основания. Возможно, сыграло свою роль и понимание того, что деятельность «контрреволюционной организации», созданной в детском доме самими детьми для «враждебной» работы среди детей – это полнейший абсурд. Отмеченного выше коротенького протокола допроса с «признательным» показанием юноши и приложенных к нему нескольких писем и дневника, а также протокольчиков с «правильными» показаниями некоторых свидетелей оказалось достаточным для инкриминирования столь тяжкого преступления, как контрреволюционная деятельность.
Соответствующим, то есть предельно кратким даже без попыток представить весомые доказательства, не говоря о выяснении причин деяния, было и обвинительное заключение – в нем, среди прочего, содержалась следующая информация: «В Кузнецкое РО НКВД поступил материал, что воспитанник Анненковского детдома Мороз Владимир Григорьевич среди воспитанников детдома проводит контрреволюционную деятельность … Мороз Владимир Григорьевич с приездом в Анненковский детдом, как административно высланный из г. Москвы после ареста его родителей, среди молодежи детдома занялся распространением контрреволюционной пропаганды и клеветы на руководителей ВКП(б) и советского правительства. Все эти свои контрреволюционные взгляды и клевету излагал в письменном виде и читал окружающей его молодежи из числа воспитанников детдома, восхвалял троцкистко-бухаринских бандитов, одновременно сочувственно относился в отношении расстрелянных врагов народа ( л. д. 8 и об., 9 и об., 11, 13, 15, 17). Мороз Владимир Григорьевич, будучи допрошен в контрреволюционной деятельности, признал себя виновным полностью. На основании изложенного обвиняется: Мороз Владимир Григорьевич 1922 года рождения, уроженец г. Москвы, сын служащего – в данное время арестованного органами НКВД как враг народа, грамотный, б/п, по национальности еврей, до ареста – воспитанник Анненского детдома – в том, что будучи враждебно настроен к советскому строю систематически проводил среди воспитанников детдома контрреволюционную деятельность, клеветал на руководителей ВКП(б) и советского правительства, в частности на тов. Сталина, т. е. в преступлении, предусмотренном ст. 58-10 ч. 1 УК РСФСР, а поэтому … дело следствием считать законченным и для разбора направить в спец. коллегию Обл. суда, через УНКВД по Куйбышевской Области» [1, с. 286-287].
Но объективности ради нужно отметить, что и в дневнике, и в письмах Мороза-младшего действительно содержались высказывания, могущие быть истолкованными в качестве антисоветских, ряд – довольно резкие по тону. Однако хотя те высказывания и были критически направлены по отношению к действующей власти, их вряд ли стоило квалифицировать как «пропаганду и агитацию, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений», учитывая, что их автор во время их написания был 15-летним подростком.
Кроме того, взять в расчет то обстоятельство, что настроения обвиняемого были сформированы причинами личного характера – арест сначала отца как «врага народа», а затем матери и, позднее, старшего брата как членов его семьи, и эта несправедливость остро переживалась юношей. Поэтому многие антисоветские высказывания подсудимого были обусловлены скорее всего причинами эмоционального характера, нежели враждебно-сознательного стремления бороться против советской власти. Так, в письме к старшему брату от 20.01.1938. подросток писал: «Умоляю тебе: напиши и еще – напиши! В письме мне не пиши ничего особенного. Абсолютно ничего, слышишь. Я знаю, мне явно не отдают писем от тебя. Муля, вышли мне немедленно по получении этого письма папиросы. Курить нечего. Денег нет. Тоска невозможная. Я напишу такое письмо в НКВД скоро, что меня упрячут в надежное место. Пусть, я буду рад этому!!! Они хотят, чтоб я отупел, чтоб я не мог бороться против зла, а следовательно, них, но фокус не пройдет. Господа из НКВД просчитались. Я буду бороться, кричать, звонить! Я буду везде говорить об их жестокости, прямом насилии! Я не боюсь их теперь! Долой страх! Да здравствует борьба! (здесь и далее подчеркнуто следователем – авт.)» [1, с. 291].
Последние выражения, конечно же, вызвали соответствующую реакцию «органов». И действительно, несколько позже (18.02.1938) обвиняемый направил письмо властям, однако адресовал его не НКВД, а Сталину, причем сделал это не сразу, что видно из записи в дневнике юноши: «Хотел написать письмо Сталину, но раздумал: не поверит, не поймет он меня, хотя и признанный гениальным. Решусь на это лишь в крайнем случае» [1, с. 291]. Видимо, крайний случай наступил. В начале письма Мороз описал сложившуюся в его жизни ситуацию: «Уважаемый товарищ Сталин! Вынужден обратиться к Вам за помощью. Именно вынужден создавшейся ситуацией, перенести которую невозможно. Прочитав в газете Ваш ответ т. Иванову, я понадеялся на то, что Вы и мне ответите. В чем, собственно, невыносимость моего настоящего положения? А вот в чем. Мой отец, Мороз Г.С., был арестован органами НКВД, за ним последовала мать (арестованная неизвестно за что! На мою голову обрушивались удар за ударом, несчастье за несчастьем» [1, с. 290].
Далее следовали размышления, которые, однако, еще не носили обличительного характера: «Я терпеливо сносил. Затем меня отправляют в село Анненково. Представьте мое положение в д/д. В голове мрачные мысли. Я превратился в какого-то мизантропа: чуждаюсь людей, в каждом вижу скрытого врага, потерял всякую веру в людей. А почему я одинок? Да только потому, что общий интеллектуальный уровень воспитанников д/д и учащихся школы много ниже моего. Это не хвастовство. А школа? Школа настолько убога, преподаватели (за исключением 2-х) настолько посредственны, что ее посещать даже не хочется. Я желаю получить максимум знаний, а тут получишь их минимум, да и тот неполный. Ну, как после этого быть довольным. Вы можете подумать, что я слишком изнежен, сентиментален. Нет, нисколько. Я лишь требую счастья, счастья настоящего, прочного. Ленин говорил: «В Советской стране не должно быть обездоленных детей. Пусть будут юные счастливые граждане». А я счастлив? Нет. Кто же счастлив? Вы, наверное, слыхали о «золотой молодежи» царского периода. Так вот такая «золотая молодежь» существует сейчас, как это не печально. В состав ее входят в большинстве случаев дети ответственных, всеми уважаемых людей. Эти дети не признают ничего: пьют, развратничают, грубят и т.д. В большинстве случаев учатся они отвратительно, хотя им предоставлены все условия для учебы. Вот они-то счастливы! Странно, но это факт. Т. Сталин, я опускаюсь все ниже и ниже, лечу с головокружительной быстротой в какую-то темную бездну, откуда выхода нет. Спасите меня, помогите мне, не дайте погибнуть! Вот, собственно, и все. Надеюсь, что Вы мне скоро ответите и поможете. Жду с нетерпением ответа. Мороз Вл.» [1, с. 190-291].
Ответа от вождя, разумеется, не последовало. А свои мысли В.Г. Мороз изливал в дневниковых записях, которые также по обнаружению были приобщены к делу в качестве вещественных доказательств. В этих записях сквозят юношеские максимализм, неприятие несправедливости и еще некоторые идеалистические устремления: «...Снова тоска и тоска. И снова настойчиво в голову лезет: а чем еще я виноват? За что меня послали сюда, в эту незаслуженную ссылку? По-моему, для того чтобы я окончательно отупел, чтобы я не понимал происходящее, чтобы я не мог бороться против лжи и несправедливости ... Купил разного хлама, в том числе и этот блокнот. Узнал от Панфиловой, что за сочинение по литературе получил «хорошо». Вероятно, Анна Петровна не поставила «отлично» благодаря вмешательству Панфиловой. И опять это тоскливое однообразие, в которое обрекли меня эти злые церберы зла и несправедливости … Единственная отрада – природа, папиросы, книги. Природа здесь действительно замечательна. Столичный житель поразился бы такой природой, но отверг бы ее как «сельское наслаждение». Огромные луга, покрытые хрустящим снегом, небольшие крестьянские избы, внутри уютные и чистые, снаружи невзрачные, речка, лес» [1, с. 291]. В этих строках нам видны безобидные размышления.
Но ряд строк непосредственно подвели подростка к черте «контрреволюционера». Например, юноша отмечал: «...Вчера получил письмо от брата. Он сообщает, что А.В. и В.Г. с А. последовали за мужьями. Ненасытные звери, неужели вам мало жертв? Уничтожайте, грабьте, убивайте, но помните, что час расплаты настанет ... Подхалимство, ложь, клевета, склоки, сплетни и прочие дрязги процветают. А почему? Потому что народ – низок? Нет. Потому, что низка кучка негодяев, держащая власть в своих руках. Если бы человек, заснувший летаргическим сном лет 12 тому назад, проснулся, он был бы просто поражен переменами, произошедшими за это время. Старого руководства он не нашел бы. Он увидел бы в правительстве безусых глупцов, ничего не сделавших для победы революции, или пожилых негодяев, продавших за собственное благополучие товарищей. Он не увидел бы «бывших» легендарных командиров Красной Армии, он не увидел бы строителей и организаторов революции, не увидел бы талантливых писателей, журналистов, инженеров, артистов, режиссеров, дипломатов, политических деятелей и т. д. Все новое: и люди, и отношения между ними и противоречия, и, наконец, сама страна. Все изменило свой прежний облик. Но к лучшему ли? Внешне, да. Существенно, нет. Подхалимов уважают, клеветников внешне бичуют, а действительно боятся, негодяи в моде. Тысячи людей несчастны. Тысячи людей озлоблены сильно, до жуткости. И это озлобление прорвется и огромною волною смоет всю эту грязь вон. Счастье восторжествует. Все это несколько абстрактно. Обрисую конкретнее действительность. Все, собственно, началось с 1934 г. с 1 декабря. В этот день был убит неким Николаевым С.М. Киров. Убийца был связан с Зиновьевым, Каменевым и др., организовавшими Московский и Ленинградский антисоветские центры. Их судили. Судили жестко и открыто. Им предъявили, надо сказать, довольно тяжелые обвинения. А именно. Их обвинили в желании восстановить капитализм в СССР, в поджогах, убийствах, диверсии, шпионаже и т.д. Народ «требовал» смерти виновных. Несомненно, что он требовал под чьим-то давлением. Под чьим, неизвестно!? Представляю себе состояние подсудимых. Все они ведь старейшие члены партии, неоднократно ссылались, сидели в тюрьмах, страдали. За что!! За приближение смерти, за погибель от рук тех, за кого они боролись! «Справедливый, правый, суровый» суд установил, что группа ЗИНОВЬЕВА пошла на преступления вследствие «лютой» ненависти к СССР. Но как же они могут питать «лютую» ненависть к народу, за счастье которого они боролись... Как много они могли принести пользы!» [1, с. 292]. Нельзя не признать, что, несмотря на свою юность, Мороз-младший ставит сам перед собой вопросы, которые станут и остаются предметом общественно-политических и научных дискуссий. Среди этих вопросов – почему те, кто совершал революцию, оказываются на скамье подсудимых.
При этом, вероятно, В.Г. Мороз внимательно читал советские газеты, о чем свидетельствует его хорошая осведомленность об уголовно-политических процессах, происходящих в стране: «... Разгром аппаратов НКТП, НКПП, НК связи и др. И снова процесс. Процесс «антисоветского троцкистского центра» в составе Пятакова, Радека, Сокольникова, Серебрякова. А также обвиняются некоторые другие, среди которых надо отметить Лившица, Дробниса, Муралова и др. Им уже предъявлены еще более тяжкие обвинения: государственная измена, шпионаж, диверсии, вредительство, террор и т. д. И снова прежнее требование народа расстрела (конечно под иксовым давлением), газетная шумиха, полнейшее лицемерие … Обвинял Вышинский, прокурор СССР. Приговор – снова расстрел всем за исключением Радека, Сокольникова, Строилова, Арнольда. Почему оставили Радека? Вероятно, этот вопрос стоял перед многими. Разрешение его одно – они испугались убить такую личность, такой ум. За процессом потянулось время, еще более ужасное своими событиями. Достаточно сказать, что вплоть до 1938 г. были арестованы такие люди как Бухарин, Рыков, Угланов, Рудзутак, Антипов, Бубнов, Пятницкий и много других наркомов (почти всех ответственных работников, инженеров и т. д.) События ужасающие! Арестована вся прежняя верхушка партии и правительства. А старые друзья арестованных, страхуясь, кричат: «Смерть врагу народа», «Смерть шпионам» и т. д. И все это носит название справедливости!» [1, с. 292].
Затем следовал пассаж, который хотя и не был выделен ведущим следствие, но который, скорее всего, также был учтен при составлении обвинительного заключения: «Поразительно. Кучка сытых, зажиревших людей нагло правит государством, 90% населения которого – несчастные люди. Молчалинство, хлестаковщина, лицемерие и т.д. процветают. Под видом общего прогресса скрывается упадок морализма в нашей стране. Очень хочется воскликнуть: Долго ль русский народ / Будет рухлядью господ? / И людями, как скотами, / Долго ль будут торговать! Меня, собственно, заставили пойти по антисоветской дорожке. Может быть, все, что я описал, ложь. Но я вынужден смотреть на эти вещи с особой точки зрения, с точки зрения человека, ненавидящего существующие порядки. Я, быть может, и остался бы честным, работоспособным тружеником, если бы Сталин, Ежов, к которым я обращался за помощью, помогли мне. Но счастливый глух к добру» [1, с. 293]. При решении вопроса о санкционировании обвинительного заключения прокурор выяснил, что обвиняемый – несовершеннолетний, и «поэтому не может быть привлечен к судебной ответственности за к.-р. деятельность».
По этой причине замоблпрокурора по специальным делам Кузнецова истребовала из НКВД следственное дело юноши «на предмет постановки данного вопроса лично перед Прокурором СССР вследствие того, что совершенное преступление Мороза исключительное тяжелое» [1, с. 567]. В конечном итоге союзная Прокуратура дала согласие, и 25.10.1938 Решением Особого совещания при НКВД СССР 15-летний подросток был осужден на три года с отбыванием наказания в исправительно-трудовом лагере. Приговоренного к лишению свободы направили в Белбалтлаг, однако до места его не довезли, поскольку 28.04.1939. он умер от «туберкулеза легких и кишок». Это произошло в тюрьме г. Кузнецка. Ничего не зная о судьбе сына, его мать Фанни Львовна Крейндель-Мороз 09.09.1939 адресовала письмо Наркому НКВД СССР Л.П. Берии, будучи при этом арестанткой в Темлагере НКВД. В частности, она писала: «После моего ареста в указанной квартире у меня остались дети: сын Самуил Григорьевич Мороз 17 лет; сын Владимир Григорьевич Мороз 14 лет; сын Александр Григорьевич Мороз 8 лет. Уже будучи в лагере, я запрашивала о судьбе своих детей, и мне в марте 1938 года было сообщено, что два сына, т. е. 15-летний Владимир и 9-летний Александр, находятся в детдоме в Анненково Кузнецкого района Куйбышевской области … Второй сын Владимир – ученик 8 класса, отличник, пионер, переходящий из класса в класс, награжденный похвальным листом, был также примерного поведения. Все эти данные говорят за то, что дети не могли совершить самостоятельно преступления, что подверглись аресту органов НКВД. Я предполагаю, что мои дети подверглись репрессии так же, как и я, т. е. как члены семьи. Но принимая во внимание указание партии и лично тов. Сталина – дети ни в коей степени не отвечают за отца. Это указание Вождя, произнесенное неоднократно, дает мне право матери обращаться к Вам, г-н Нарком, с ходатайством – затребуйте в порядке надзора из Московского НКВД дело по обвинению моих детей. Проявите чуткое, внимательное отношение и освободите детей из-под стражи. Я с самых ранних лет честно работала и даже в лагере с января 1938 года также работаю по специальности – я фармацевт. Мужественно переношу свое заключение, как член семьи, но что дети в таком раннем возрасте страдают – это отнимает у меня все, и только надежда на Ваше законное вмешательство и разбор дела детей дает мне силы переносить и это страдание. Очень прошу Вас, г-н Нарком, не откажите в моей просьбе и помогите детям вернуться к учебе и прежней честной жизни» [1, с. 287-288].
Ни до, ни после отправки письма, матери не сообщили о смерти среднего сына – даже в официальном ответе, полученном ею в марте 1940 г. В этом ответе указывалось: «в ходатайстве о пересмотре дела сына Мороза Владимира отказать».
После того, как умер Сталин, а именно в рамках первой реабилитационной волны 08.02.1957, в Военную коллегию Верховного суда СССР был поступил протест по делу В.Г. Мороза. В протесте, среди прочего, содержались следующие слова: «Проведенной в настоящее время проверкой установлено, что отец Мороза Владимира – Мороз Григорий Семенович, бывший Председатель ЦК профсоюза работников госторговли, член КПСС с 1917 года, 2 ноября 1937 года необоснованно был осужден к расстрелу в связи с обвинением его в антисоветской деятельности. Мать – Крейндель-Мороз Ф.Л., как член семьи изменника Родине, 21 ноября 1937 года была осуждена к 8 годам лишения свободы в ИТЛ. Старший их сын – Мороз С. Г., 1920 года рождения, 21 марта 1938 года также необоснованно был осужден к 5 годам лишения свободы в ИТЛ за принадлежность якобы к молодежной антисоветской организации. Уголовные дела на всех этих лиц в 1956 году прекращены Военной Коллегией Верховного суда СССР и они реабилитированы … В высказываниях Мороза В.Г. хотя и усматривается наличие состава преступления, предусмотренного ст. 58-10 ч. 1 УК РСФСР, однако, учитывая, что эти высказывания были вызваны озлобленностью Мороза В.Г. действительно необоснованным осуждением его родителей, его старшего брата и целого ряда других известных советских и партийных работников, привлечение Мороза В.Г. к уголовной ответственности за это, тем более не достигшего в то время 16-летнего возраста, следует признать неправильным … Постановление Особого Совещания при НКВД СССР от 25 октября 1938 года в отношении Мороза Владимира Григорьевича отменить и дело на него прекратить за отсутствием состава преступления. Заместитель Генерального прокурора СССР полковник юстиции Е. Варской» [1, с. 569].
Подытоживая, отметим: власти привлекали несовершеннолетних не только за общеуголовные, но также и за политические преступления. При этом нередко нарушались основные уголовно-процессуальные права обвиняемых несовершеннолетних, и прежде всего речь идет о праве за защиту. «Контрреволюционер» В.Г. Морозов был осужден Особым совещанием НКВД СССР, и при этом 15-летний подросток был поставлен в положение «один на один» с могущественной системой государственного принуждения, не имея возможности ниоткуда получить юридическую помощь. Он был ожидаемо и полностью реабилитирован, а это означает, что привлечение его к уголовной ответственности было незаконным.
Список литературы
Следственное дело Мороза Владимира Григорьевича // Дети ГУЛАГа. 1918-1956. Документы / Сост. С.С. Виленский и др. М.: Международный фонд «Демократия», 2002.
ГАРФ. Ф. 7523. Оп. 108. Д.332. Л. 134.
Уголовный кодекс РСФСР 1926 г. (в ред. 1935 г.). М.: ОГИЗ, 1935.
На основании данного постановления не достигший совершеннолетия В.Г. Мороз был доставлен в следственную тюрьму г. Кузнецка. В цитируемом документе к возрасту подростка добавили один год, чтобы без лишних проблем решить вопрос с санкционированием ареста (точная дата рождения юноши – 01.11.1922). Между тем следует заметить, что уголовно-процессуальный закон к тому времени достаточно жестко предписывал уточнять возраст и другие данные несовершеннолетних, привлекаемых к уголовной ответственности. Это видно, в частности, из совместного приказа Народного комиссариата юстиции СССР и Прокуратуры СССР № 1368/75 01.10.1938 [2]. Намеренно исказив возраст В.Г. Мороза, следствие нарушило не только указанный приказ, но и другие нормы права, в частности, предполагающие ответственность за служебный подлог – однако на эту «мелочь» в потоке подобных дел на волне «большого террора» тогда никто не обращал внимания.
А вот на возраст прокуратура в период стадии утверждения обвинительного заключения все же обратит внимание. Спустя месяц (25.05.1938) Морозу-младшему предъявили обвинение. Это сделал теперь уже помощник оперуполномоченного райотделения Управления ГБ НКВД СССР по Куйбышевской области Огородников, который, «рассмотрев следственный материал по делу и приняв во внимание, что Мороз Владимир Григорьевич, 1922 года рождения, б/п, грамотный, по национальности еврей, уроженец г. Москвы, до ареста воспитанник детдома, достаточно изобличается в том, что будучи враждебно настроен к советскому строю проводил контрреволюционную деятельность, т.е. о совершении преступления, предусмотренного ст. 58-10 ч. 1 УК РСФСР, и руководствуясь ст. 128 и 129 УПК РСФСР, постановил гр-н Мороза Владимира Григорьевича привлечь в качестве обвиняемого по ст. 58-10 ч. 1 УК РСФСР» [1, с. 284]. Настоящее постановление объявили юноше 25.05.1938, в чем он и расписался. Здесь необходимо пояснить, откуда, собственно, «растут ноги» в столь серьезном обвинении В.Г. Мороза (часть 1 ст. 58-10 УК РСФСР 1926 г. в редакции, действующей на тот момент времени [3] предусматривала ответственность в виде лишения свободы на срок не ниже шести месяцев за «пропаганду и агитацию, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений (ст. 58-2 – 58-9 настоящего кодекса), а равно распространение или изготовление или хранение литературы то же содержания»).
После ареста отца, а затем и матери В.Г. Мороза направили в Аннековский детский дом. В конце апреля 1938 г. у некоторых воспитанников, в том числе у Владимира Григорьевича, пропали брюки. Они были обнаружены в печи, и при осмотре этих вещей в канцелярии, куда они были доставлены, в карманах брюк обвиняемого были обнаружены письма, которые пионервожатая передала директору детдома. Ознакомление с этими письмами, переданными в органы НКВД, дало повод для возбуждения уголовного дела в отношении подростка, поскольку он якобы, был враждебен к советскому строю и на систематической основе проводил в детском доме контрреволюционную деятельность. Как нередко бывало, когда человек оказывался на подозрении органов НКВД, и тем более когда ему было предъявлено обвинение в контрреволюционном преступлении, то уже до суда он считался преступником. Неудивительна в этой связи и исключительно негативная характеристика, которую дал директор детского дома И. Свиридов по запросу этих самых «органов», подписанную 10.06.1938: «Мороз Владимир Григорьевич 17 лет прибыл в Анненковский детдом по особой путевке НКВД СССР в октябре м-це 1937 года. За время пребывания в детдоме проявил себя обособлено от всего коллектива воспитанников. В общественно-полезной работе участия не принимал, нагрузки детского самоуправления не выполнял сознательно. Правила внутреннего распорядка не выполнял: курил в спальне, отлучался без разрешения из пределов детдома, ко сну вовремя не являлся. К воспитателям и старшим относился пренебрежительно, на замечания воспитателей отвечал злой улыбкой и не выполнял распоряжения воспитателей. Трудовые процессы не выполнял и категорически отказался посещать мастерские» [1, с. 285]. Собственно, такой подход к личности В.Г. Мороза был предопределен ходом следствия с самого его начала.
Так, 24.04.1938 подросток был как обвиняемый допрошен помощником оперуполномоченного Кузнецкого райотделения НКВД Огородниковым. Представляют интерес показания Владимира Григорьевича, которые от тогда дал. В начале речь шла о сведениях общего характера (ФИО, круг знакомых, род занятий и др.). Далее пошли вопросу по существу обвинения: «Вопрос. Следствию известно, что за время пребывания в Анненском детдоме вы проводили контрреволюционную деятельность, расскажите об этом подробно? Ответ. Контр[революционную] деятельность я не проводил. Вопрос. Вы говорите неправду. Следствие требует исчерпывающих показаний! Ответ. Еще раз повторяю, что контрреволюционную деятельность я не проводил. Вопрос. Предъявляются вам обнаруженные у вас письма контрреволюционного содержания, что можете показать по этому поводу? Ответ. Да! Эти письма контрреволюционного содержания и принадлежат мне, и автором которых являюсь я. В этих письмах я проявлял явную враждебность к советскому строю, восхваляя троцкистко-бухаринских бандитов, одновременно сочувствовал в отношении осужденных и расстрелянных врагов народа и всячески компрометировал руководителей ВКП(б) и советского правительства, персонально Сталина. Вопрос. Что вас побудило писать эти контрреволюционные письма? Ответ. Побудило меня писать эти письма и встать на контрреволюционный путь это враждебность и ненависть, которую я питаю к советской власти. Вопрос. С какого времени вы встали на контрреволюционный путь, и кто вас на это натолкнул? Ответ. На контрреволюционный путь я встал, а потом стал проявлять свою ненависть к советской власти и руководителям ВКП(б) и советского правительства в результате ареста моего отца и матери, и еще больше озлобился на советскую власть после ареста моего брата Самуила Григорьевича Мороза» [1, с. 285-286]. Здесь налицо явно натянутые обвинения в агитации против власти. Обращает на себя внимание то обстоятельство, с какой неожиданной видимой легкостью, если судить по протоколу, после решительного отказа в преступной деятельности обвиняемый вдруг признал ее и дал подробные показания; каким образом это достигалось, можно только догадываться. Если уж в те годы «органы» ломали взрослых «контрреволюционеров», то что говорить тогда о детях?
На наш взгляд, признание В.Г. Мороза из этого же ряда. В завершающей части допроса ведущий следствие Огородников решил, видимо, что полученных показаний недостаточно и надо усилить обвинение, пытаясь «пришить» Морозу создание ни много ни мало контрреволюционной организации, что также являлось шаблонным действием дознавателей и следователей в то время: «Вопрос. Следствие располагает достоверными данными о том, что существует контрреволюционная группа молодежи, в которой состояли вы и организованно проводили контрреволюционную деятельность. Что можете сказать по этому вопросу? Ответ. О контрреволюционной группе молодежи мне ничего не известно и показать что-либо о ней не могу. Вопрос. Вы говорите ложно, следствие требует правдивых показаний по поводу существующей контрреволюционной организации молодежи! Ответ. Других показаний дать я не могу» [1, с. 286]. Огородников отстал, и причина была, вероятно, в том, что если «контрреволюционную деятельность» в виде пропаганды и агитации можно было в какой-то степени подтвердить как письмами, так и дневником обвиняемого, то для доказательств создания контрреволюционной организации требовались более веские основания. Возможно, сыграло свою роль и понимание того, что деятельность «контрреволюционной организации», созданной в детском доме самими детьми для «враждебной» работы среди детей – это полнейший абсурд. Отмеченного выше коротенького протокола допроса с «признательным» показанием юноши и приложенных к нему нескольких писем и дневника, а также протокольчиков с «правильными» показаниями некоторых свидетелей оказалось достаточным для инкриминирования столь тяжкого преступления, как контрреволюционная деятельность.
Соответствующим, то есть предельно кратким даже без попыток представить весомые доказательства, не говоря о выяснении причин деяния, было и обвинительное заключение – в нем, среди прочего, содержалась следующая информация: «В Кузнецкое РО НКВД поступил материал, что воспитанник Анненковского детдома Мороз Владимир Григорьевич среди воспитанников детдома проводит контрреволюционную деятельность … Мороз Владимир Григорьевич с приездом в Анненковский детдом, как административно высланный из г. Москвы после ареста его родителей, среди молодежи детдома занялся распространением контрреволюционной пропаганды и клеветы на руководителей ВКП(б) и советского правительства. Все эти свои контрреволюционные взгляды и клевету излагал в письменном виде и читал окружающей его молодежи из числа воспитанников детдома, восхвалял троцкистко-бухаринских бандитов, одновременно сочувственно относился в отношении расстрелянных врагов народа ( л. д. 8 и об., 9 и об., 11, 13, 15, 17). Мороз Владимир Григорьевич, будучи допрошен в контрреволюционной деятельности, признал себя виновным полностью. На основании изложенного обвиняется: Мороз Владимир Григорьевич 1922 года рождения, уроженец г. Москвы, сын служащего – в данное время арестованного органами НКВД как враг народа, грамотный, б/п, по национальности еврей, до ареста – воспитанник Анненского детдома – в том, что будучи враждебно настроен к советскому строю систематически проводил среди воспитанников детдома контрреволюционную деятельность, клеветал на руководителей ВКП(б) и советского правительства, в частности на тов. Сталина, т. е. в преступлении, предусмотренном ст. 58-10 ч. 1 УК РСФСР, а поэтому … дело следствием считать законченным и для разбора направить в спец. коллегию Обл. суда, через УНКВД по Куйбышевской Области» [1, с. 286-287].
Но объективности ради нужно отметить, что и в дневнике, и в письмах Мороза-младшего действительно содержались высказывания, могущие быть истолкованными в качестве антисоветских, ряд – довольно резкие по тону. Однако хотя те высказывания и были критически направлены по отношению к действующей власти, их вряд ли стоило квалифицировать как «пропаганду и агитацию, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений», учитывая, что их автор во время их написания был 15-летним подростком.
Кроме того, взять в расчет то обстоятельство, что настроения обвиняемого были сформированы причинами личного характера – арест сначала отца как «врага народа», а затем матери и, позднее, старшего брата как членов его семьи, и эта несправедливость остро переживалась юношей. Поэтому многие антисоветские высказывания подсудимого были обусловлены скорее всего причинами эмоционального характера, нежели враждебно-сознательного стремления бороться против советской власти. Так, в письме к старшему брату от 20.01.1938. подросток писал: «Умоляю тебе: напиши и еще – напиши! В письме мне не пиши ничего особенного. Абсолютно ничего, слышишь. Я знаю, мне явно не отдают писем от тебя. Муля, вышли мне немедленно по получении этого письма папиросы. Курить нечего. Денег нет. Тоска невозможная. Я напишу такое письмо в НКВД скоро, что меня упрячут в надежное место. Пусть, я буду рад этому!!! Они хотят, чтоб я отупел, чтоб я не мог бороться против зла, а следовательно, них, но фокус не пройдет. Господа из НКВД просчитались. Я буду бороться, кричать, звонить! Я буду везде говорить об их жестокости, прямом насилии! Я не боюсь их теперь! Долой страх! Да здравствует борьба! (здесь и далее подчеркнуто следователем – авт.)» [1, с. 291].
Последние выражения, конечно же, вызвали соответствующую реакцию «органов». И действительно, несколько позже (18.02.1938) обвиняемый направил письмо властям, однако адресовал его не НКВД, а Сталину, причем сделал это не сразу, что видно из записи в дневнике юноши: «Хотел написать письмо Сталину, но раздумал: не поверит, не поймет он меня, хотя и признанный гениальным. Решусь на это лишь в крайнем случае» [1, с. 291]. Видимо, крайний случай наступил. В начале письма Мороз описал сложившуюся в его жизни ситуацию: «Уважаемый товарищ Сталин! Вынужден обратиться к Вам за помощью. Именно вынужден создавшейся ситуацией, перенести которую невозможно. Прочитав в газете Ваш ответ т. Иванову, я понадеялся на то, что Вы и мне ответите. В чем, собственно, невыносимость моего настоящего положения? А вот в чем. Мой отец, Мороз Г.С., был арестован органами НКВД, за ним последовала мать (арестованная неизвестно за что! На мою голову обрушивались удар за ударом, несчастье за несчастьем» [1, с. 290].
Далее следовали размышления, которые, однако, еще не носили обличительного характера: «Я терпеливо сносил. Затем меня отправляют в село Анненково. Представьте мое положение в д/д. В голове мрачные мысли. Я превратился в какого-то мизантропа: чуждаюсь людей, в каждом вижу скрытого врага, потерял всякую веру в людей. А почему я одинок? Да только потому, что общий интеллектуальный уровень воспитанников д/д и учащихся школы много ниже моего. Это не хвастовство. А школа? Школа настолько убога, преподаватели (за исключением 2-х) настолько посредственны, что ее посещать даже не хочется. Я желаю получить максимум знаний, а тут получишь их минимум, да и тот неполный. Ну, как после этого быть довольным. Вы можете подумать, что я слишком изнежен, сентиментален. Нет, нисколько. Я лишь требую счастья, счастья настоящего, прочного. Ленин говорил: «В Советской стране не должно быть обездоленных детей. Пусть будут юные счастливые граждане». А я счастлив? Нет. Кто же счастлив? Вы, наверное, слыхали о «золотой молодежи» царского периода. Так вот такая «золотая молодежь» существует сейчас, как это не печально. В состав ее входят в большинстве случаев дети ответственных, всеми уважаемых людей. Эти дети не признают ничего: пьют, развратничают, грубят и т.д. В большинстве случаев учатся они отвратительно, хотя им предоставлены все условия для учебы. Вот они-то счастливы! Странно, но это факт. Т. Сталин, я опускаюсь все ниже и ниже, лечу с головокружительной быстротой в какую-то темную бездну, откуда выхода нет. Спасите меня, помогите мне, не дайте погибнуть! Вот, собственно, и все. Надеюсь, что Вы мне скоро ответите и поможете. Жду с нетерпением ответа. Мороз Вл.» [1, с. 190-291].
Ответа от вождя, разумеется, не последовало. А свои мысли В.Г. Мороз изливал в дневниковых записях, которые также по обнаружению были приобщены к делу в качестве вещественных доказательств. В этих записях сквозят юношеские максимализм, неприятие несправедливости и еще некоторые идеалистические устремления: «...Снова тоска и тоска. И снова настойчиво в голову лезет: а чем еще я виноват? За что меня послали сюда, в эту незаслуженную ссылку? По-моему, для того чтобы я окончательно отупел, чтобы я не понимал происходящее, чтобы я не мог бороться против лжи и несправедливости ... Купил разного хлама, в том числе и этот блокнот. Узнал от Панфиловой, что за сочинение по литературе получил «хорошо». Вероятно, Анна Петровна не поставила «отлично» благодаря вмешательству Панфиловой. И опять это тоскливое однообразие, в которое обрекли меня эти злые церберы зла и несправедливости … Единственная отрада – природа, папиросы, книги. Природа здесь действительно замечательна. Столичный житель поразился бы такой природой, но отверг бы ее как «сельское наслаждение». Огромные луга, покрытые хрустящим снегом, небольшие крестьянские избы, внутри уютные и чистые, снаружи невзрачные, речка, лес» [1, с. 291]. В этих строках нам видны безобидные размышления.
Но ряд строк непосредственно подвели подростка к черте «контрреволюционера». Например, юноша отмечал: «...Вчера получил письмо от брата. Он сообщает, что А.В. и В.Г. с А. последовали за мужьями. Ненасытные звери, неужели вам мало жертв? Уничтожайте, грабьте, убивайте, но помните, что час расплаты настанет ... Подхалимство, ложь, клевета, склоки, сплетни и прочие дрязги процветают. А почему? Потому что народ – низок? Нет. Потому, что низка кучка негодяев, держащая власть в своих руках. Если бы человек, заснувший летаргическим сном лет 12 тому назад, проснулся, он был бы просто поражен переменами, произошедшими за это время. Старого руководства он не нашел бы. Он увидел бы в правительстве безусых глупцов, ничего не сделавших для победы революции, или пожилых негодяев, продавших за собственное благополучие товарищей. Он не увидел бы «бывших» легендарных командиров Красной Армии, он не увидел бы строителей и организаторов революции, не увидел бы талантливых писателей, журналистов, инженеров, артистов, режиссеров, дипломатов, политических деятелей и т. д. Все новое: и люди, и отношения между ними и противоречия, и, наконец, сама страна. Все изменило свой прежний облик. Но к лучшему ли? Внешне, да. Существенно, нет. Подхалимов уважают, клеветников внешне бичуют, а действительно боятся, негодяи в моде. Тысячи людей несчастны. Тысячи людей озлоблены сильно, до жуткости. И это озлобление прорвется и огромною волною смоет всю эту грязь вон. Счастье восторжествует. Все это несколько абстрактно. Обрисую конкретнее действительность. Все, собственно, началось с 1934 г. с 1 декабря. В этот день был убит неким Николаевым С.М. Киров. Убийца был связан с Зиновьевым, Каменевым и др., организовавшими Московский и Ленинградский антисоветские центры. Их судили. Судили жестко и открыто. Им предъявили, надо сказать, довольно тяжелые обвинения. А именно. Их обвинили в желании восстановить капитализм в СССР, в поджогах, убийствах, диверсии, шпионаже и т.д. Народ «требовал» смерти виновных. Несомненно, что он требовал под чьим-то давлением. Под чьим, неизвестно!? Представляю себе состояние подсудимых. Все они ведь старейшие члены партии, неоднократно ссылались, сидели в тюрьмах, страдали. За что!! За приближение смерти, за погибель от рук тех, за кого они боролись! «Справедливый, правый, суровый» суд установил, что группа ЗИНОВЬЕВА пошла на преступления вследствие «лютой» ненависти к СССР. Но как же они могут питать «лютую» ненависть к народу, за счастье которого они боролись... Как много они могли принести пользы!» [1, с. 292]. Нельзя не признать, что, несмотря на свою юность, Мороз-младший ставит сам перед собой вопросы, которые станут и остаются предметом общественно-политических и научных дискуссий. Среди этих вопросов – почему те, кто совершал революцию, оказываются на скамье подсудимых.
При этом, вероятно, В.Г. Мороз внимательно читал советские газеты, о чем свидетельствует его хорошая осведомленность об уголовно-политических процессах, происходящих в стране: «... Разгром аппаратов НКТП, НКПП, НК связи и др. И снова процесс. Процесс «антисоветского троцкистского центра» в составе Пятакова, Радека, Сокольникова, Серебрякова. А также обвиняются некоторые другие, среди которых надо отметить Лившица, Дробниса, Муралова и др. Им уже предъявлены еще более тяжкие обвинения: государственная измена, шпионаж, диверсии, вредительство, террор и т. д. И снова прежнее требование народа расстрела (конечно под иксовым давлением), газетная шумиха, полнейшее лицемерие … Обвинял Вышинский, прокурор СССР. Приговор – снова расстрел всем за исключением Радека, Сокольникова, Строилова, Арнольда. Почему оставили Радека? Вероятно, этот вопрос стоял перед многими. Разрешение его одно – они испугались убить такую личность, такой ум. За процессом потянулось время, еще более ужасное своими событиями. Достаточно сказать, что вплоть до 1938 г. были арестованы такие люди как Бухарин, Рыков, Угланов, Рудзутак, Антипов, Бубнов, Пятницкий и много других наркомов (почти всех ответственных работников, инженеров и т. д.) События ужасающие! Арестована вся прежняя верхушка партии и правительства. А старые друзья арестованных, страхуясь, кричат: «Смерть врагу народа», «Смерть шпионам» и т. д. И все это носит название справедливости!» [1, с. 292].
Затем следовал пассаж, который хотя и не был выделен ведущим следствие, но который, скорее всего, также был учтен при составлении обвинительного заключения: «Поразительно. Кучка сытых, зажиревших людей нагло правит государством, 90% населения которого – несчастные люди. Молчалинство, хлестаковщина, лицемерие и т.д. процветают. Под видом общего прогресса скрывается упадок морализма в нашей стране. Очень хочется воскликнуть: Долго ль русский народ / Будет рухлядью господ? / И людями, как скотами, / Долго ль будут торговать! Меня, собственно, заставили пойти по антисоветской дорожке. Может быть, все, что я описал, ложь. Но я вынужден смотреть на эти вещи с особой точки зрения, с точки зрения человека, ненавидящего существующие порядки. Я, быть может, и остался бы честным, работоспособным тружеником, если бы Сталин, Ежов, к которым я обращался за помощью, помогли мне. Но счастливый глух к добру» [1, с. 293]. При решении вопроса о санкционировании обвинительного заключения прокурор выяснил, что обвиняемый – несовершеннолетний, и «поэтому не может быть привлечен к судебной ответственности за к.-р. деятельность».
По этой причине замоблпрокурора по специальным делам Кузнецова истребовала из НКВД следственное дело юноши «на предмет постановки данного вопроса лично перед Прокурором СССР вследствие того, что совершенное преступление Мороза исключительное тяжелое» [1, с. 567]. В конечном итоге союзная Прокуратура дала согласие, и 25.10.1938 Решением Особого совещания при НКВД СССР 15-летний подросток был осужден на три года с отбыванием наказания в исправительно-трудовом лагере. Приговоренного к лишению свободы направили в Белбалтлаг, однако до места его не довезли, поскольку 28.04.1939. он умер от «туберкулеза легких и кишок». Это произошло в тюрьме г. Кузнецка. Ничего не зная о судьбе сына, его мать Фанни Львовна Крейндель-Мороз 09.09.1939 адресовала письмо Наркому НКВД СССР Л.П. Берии, будучи при этом арестанткой в Темлагере НКВД. В частности, она писала: «После моего ареста в указанной квартире у меня остались дети: сын Самуил Григорьевич Мороз 17 лет; сын Владимир Григорьевич Мороз 14 лет; сын Александр Григорьевич Мороз 8 лет. Уже будучи в лагере, я запрашивала о судьбе своих детей, и мне в марте 1938 года было сообщено, что два сына, т. е. 15-летний Владимир и 9-летний Александр, находятся в детдоме в Анненково Кузнецкого района Куйбышевской области … Второй сын Владимир – ученик 8 класса, отличник, пионер, переходящий из класса в класс, награжденный похвальным листом, был также примерного поведения. Все эти данные говорят за то, что дети не могли совершить самостоятельно преступления, что подверглись аресту органов НКВД. Я предполагаю, что мои дети подверглись репрессии так же, как и я, т. е. как члены семьи. Но принимая во внимание указание партии и лично тов. Сталина – дети ни в коей степени не отвечают за отца. Это указание Вождя, произнесенное неоднократно, дает мне право матери обращаться к Вам, г-н Нарком, с ходатайством – затребуйте в порядке надзора из Московского НКВД дело по обвинению моих детей. Проявите чуткое, внимательное отношение и освободите детей из-под стражи. Я с самых ранних лет честно работала и даже в лагере с января 1938 года также работаю по специальности – я фармацевт. Мужественно переношу свое заключение, как член семьи, но что дети в таком раннем возрасте страдают – это отнимает у меня все, и только надежда на Ваше законное вмешательство и разбор дела детей дает мне силы переносить и это страдание. Очень прошу Вас, г-н Нарком, не откажите в моей просьбе и помогите детям вернуться к учебе и прежней честной жизни» [1, с. 287-288].
Ни до, ни после отправки письма, матери не сообщили о смерти среднего сына – даже в официальном ответе, полученном ею в марте 1940 г. В этом ответе указывалось: «в ходатайстве о пересмотре дела сына Мороза Владимира отказать».
После того, как умер Сталин, а именно в рамках первой реабилитационной волны 08.02.1957, в Военную коллегию Верховного суда СССР был поступил протест по делу В.Г. Мороза. В протесте, среди прочего, содержались следующие слова: «Проведенной в настоящее время проверкой установлено, что отец Мороза Владимира – Мороз Григорий Семенович, бывший Председатель ЦК профсоюза работников госторговли, член КПСС с 1917 года, 2 ноября 1937 года необоснованно был осужден к расстрелу в связи с обвинением его в антисоветской деятельности. Мать – Крейндель-Мороз Ф.Л., как член семьи изменника Родине, 21 ноября 1937 года была осуждена к 8 годам лишения свободы в ИТЛ. Старший их сын – Мороз С. Г., 1920 года рождения, 21 марта 1938 года также необоснованно был осужден к 5 годам лишения свободы в ИТЛ за принадлежность якобы к молодежной антисоветской организации. Уголовные дела на всех этих лиц в 1956 году прекращены Военной Коллегией Верховного суда СССР и они реабилитированы … В высказываниях Мороза В.Г. хотя и усматривается наличие состава преступления, предусмотренного ст. 58-10 ч. 1 УК РСФСР, однако, учитывая, что эти высказывания были вызваны озлобленностью Мороза В.Г. действительно необоснованным осуждением его родителей, его старшего брата и целого ряда других известных советских и партийных работников, привлечение Мороза В.Г. к уголовной ответственности за это, тем более не достигшего в то время 16-летнего возраста, следует признать неправильным … Постановление Особого Совещания при НКВД СССР от 25 октября 1938 года в отношении Мороза Владимира Григорьевича отменить и дело на него прекратить за отсутствием состава преступления. Заместитель Генерального прокурора СССР полковник юстиции Е. Варской» [1, с. 569].
Подытоживая, отметим: власти привлекали несовершеннолетних не только за общеуголовные, но также и за политические преступления. При этом нередко нарушались основные уголовно-процессуальные права обвиняемых несовершеннолетних, и прежде всего речь идет о праве за защиту. «Контрреволюционер» В.Г. Морозов был осужден Особым совещанием НКВД СССР, и при этом 15-летний подросток был поставлен в положение «один на один» с могущественной системой государственного принуждения, не имея возможности ниоткуда получить юридическую помощь. Он был ожидаемо и полностью реабилитирован, а это означает, что привлечение его к уголовной ответственности было незаконным.
Список литературы
Следственное дело Мороза Владимира Григорьевича // Дети ГУЛАГа. 1918-1956. Документы / Сост. С.С. Виленский и др. М.: Международный фонд «Демократия», 2002.
ГАРФ. Ф. 7523. Оп. 108. Д.332. Л. 134.
Уголовный кодекс РСФСР 1926 г. (в ред. 1935 г.). М.: ОГИЗ, 1935.
